На главную



Rambler's Top100

Марина Викентьевна.


Глава IV. Рассказ "Уход".


Вернуться к содержанию | Рассказ Уход - Сергей Хлудов - Поцелуй - Марина Викентьевна - Дом души - Свободен - Милая жизнь

Спустя полчаса Марина Викентьевна гуляла с детьми, как всегда. Только сегодня не стала она дожидаться пробуждения мужа; ей не хотелось видеть его. Может быть, только лишь этот последний укол был ей немного чувствителен: конечно, это она научила Катерину Андреевну мытью головы, когда бывает в тот день воздушный пирог; конечно, когда-то, в этом самом имении, давно... когда Сергей был еще бедняком и студентом, черноволосым парнем-рубахой, он очень мило над этим подшучивал и восхищался... Она гостила тогда у тетки Сергея, от которой к нему пришло и это наследство, вовсе нечаянное. Старушка Марину Викентьевну весьма полюбила и говорила не раз: «Из-за тебя ему подпишу, ты мне пришлась по душе...»

Но не это, однако, мимолетное ощущение боли, давно уже, в сущности, отболевшей и всего только лишний раз обнаружившей, что в их отношениях с мужем давно все покончено, не это было для Марины Викентьевны важно. Важно было другое: где же любовь вообще, и чего она стоит? И на чем же зиждется жизнь? О себе, как и всякий вообще человек, Марина Викентьевна знала не много, и со стороны поглядеть на себя было ей трудно. Кое-что разве она узнавала, припоминая, как воспринимаются и сама она, и жизнь ее другими людьми.

Про нее говорили, что она нетерпима, сектантка: она еще девушкой оставила дом, порвала со своею богатой и родовитой семьей; иные сочлены семьи считали ее и до сей поры опасною революционеркой — «Луизой Мишель», поджигательницей, или, как на-зывали еще в тесном кругу,— «мадам Петролейшиц». Это название Марину Викентьевну очень смешило. Да, она стояла всегда открыто, может быть, даже порою и резко, за то, что считала своею правдою, но с годами, да и с падением революционной волны, внутреннее это ее острие направлялось все более на иное — на самую человеческую сущность, И когда со свойственной ей прямотой она, не стесняясь, высказывала добрым знакомым в лицо довольно-таки для них горькие вещи, было это для них, разумеется, не слишком приятно; Марину Викентьевну немного побаивались.

Но, с другой стороны, большой в ней таился запас общительности и жизнерадостности; любила она толпу и движение, театр; смех звучал у нее как родная стихия. И сочетание этих как бы весьма противоречивых в одном существе, разнохарактерных свойств давало облику ее, единому, черты большой и привлекательной своеобычности.

Была Марина Викентьевна, кроме того, очень красива, красотою строгой и нежной, и, как ни дико должно показаться еще и такое сочетание слов,— была красива она какою-то стремительной, особою красотой. Определение это, однако, законно: в движении, в смене открытой и четкой всего, что вольно играет в душе, была та живая пленительность, что делала и самую красоту ее быстрой и подвижною.

И вместе с тем, как бы опять противореча, однако, по существу, наоборот, сочетаясь со свободными и импульсивными движениями души ее, ощутимый и явственный шел от нее холодок, как бы от снежной, в тени уцелевшей от солнца долинки... И это всегда определенную ставило грань для всех, увлекавшихся ею. А если ко всему этому прибавить еще те, для нее необычайно характерные состояния — отхода от внешнего мира, как это было сегодня, станет понятным, что была Марина Викентьевна, во всем целом своем, непонятна для мужа; она это знала давно, и сейчас, идя по кленовой аллее в саду, под узорной их тенью, опять неторопливо и медленно думала, больше того — решала нечто существенно важное, что пришло, наконец, и что должно вылиться в действие, в какой-то поступок. И она уже, в сущности, знала — в какой, но не торопилась его называть.

Незаметно вышла она с мальчиками из сада и по тропинке, между пестрою пахучею зарослью некошеных трав и бурьянов, по всему косогору оставленных на свою вольную волю, выбралась к мельнице на любимое свое местечко. Речка внизу была неглубока и негромка; скромное рокотание струй доносилось оттуда вместе с прохладой. Жар на полях еще не спадал, но здесь были уже ощутимы веянья вечера. По дороге в саду болтала о чем-то с детьми, но только дошли до пригорка, как мальчики побежали вперед. Мельница была сейчас спущена, и глубоко внизу под самой плотиной завели они свою маленькую: запруда из глины и деревянное со спицами колесо; мастерили все это совместно с Катериной Андреевной.

Опять одна оставалась, сама с собою, мать. «Очень ли я нужна и им, малышам? Люблю ли и их неотрывно? Едва ли не больше привязаны дети к Катерине Андреевне... Ревную ли к ней?..» И в самой уже постановке вопросов был ясен ответ. Оставалось сказать себе только, почему это так. О любви Марина Викентьевна размышляла немало и верила, что она есть. Любовь — это то, что непрестанно обогащает,— так она думала, знала,— дает страдания, и им радуешься, это — когда веришь всему и во всем сомневаешься, начиная с мелочей, и знаешь на глубине, что и самые сомнения эти — все тот же образ любви, внешняя видимость верного существа ее, живые черты лица, выражение, прелестно изменчивое и дорогое; любовь — это все, это не уединенное чувство, а вся огромная жизнь, и когда нет ничего, что не рождало бы мгновенный отклик в обоих.

Почему же не только так думала, а и знала, подобной любви сама не испытав? Она не смогла бы ответить; дано было знать... И вот на такой любви зиждется жизнь; непременно активна она и не уводит от жизни, а изнутри освещает всю ее полноту. То же, что называют любовью... да, это, верно, также чего-нибудь стоит, но это не для нее. Настолько неважное что-то такая любовь, что она не дала даже ей... да, именно в этом ответ, пусть и дико, и страшно,— не дала даже близости, настоящей и кровной... к собственным детям.

Марина Викентьевна даже слегка зарозовела на мгновение... Детские голоса и невнятная мальчишечья возня доносились с реки... вечер, налитый теплом (время шло незаметно), золотым и ароматным покоем своим плескался о душу, утишая ее, склоняя в какое-то мирное благо... Но, верно, недаром был герб в древнем роду Марины Викентьевны: и одна белая лань снова скрестила с другою мечи. Правда есть правда. Вот уже несколько лет она не жена. Мать... плохая и мать; не плохая, а словно бы не настоящая. А этого быть не должно. И, в конце концов... Катерина Андреевна... да, она и легко и полно заменит ее.

И как раз в это время, услышав шаги и обернувшись, увидела Марина Викентьевна почти бегущую под гору девушку. Катерина Андреевна махала руками на быстром ходу, голова ее, против обыкновения, была немного откинута, и она с наслаждением, как будто бы ела, глотала перед собою воздух с реки; вот сорвала по пути, легко наклонившись, какую-то травку и сунула в рот; кажется, горькая травка: выбросила и засмеялась... Еще бы не было детям с ней весело!

— Что вы, Катюша (изредка так называла ее Марина Викентьевна)  (Материал представлен сайтом: www.nastyha.ru - <a href="http://nastyha.ru">Культура и искусство</a>)? Нагнитесь-ка, я вам поправлю.

Марина Викентьевна сидела на бревнах, сваленных тут по неизвестной причине давно, вот уже несколько лет. Конечно, Катюша она... не Катерина Андреевна: это слишком далеко и слишком условно звучит. И для мужа ее станет Катюшей, женой, может быть, наконец, настоящей. А для нее уже и сейчас как родная сестра, пусть немного далекая внутренне, но такая сама себе верная и вся она — здесь на земле, как и Сергей Афанасьевич. Катерина Андреевна присела рядом на траву; голова ее крепко, по-бабьи (концами назад), повязана была сатиновым, простеньким красным платком; лицо, склоненное к Марине Викентьевне, пока та поправляла ей волосы, оставалось в мягкой тени, но загар на щеках светло теплел сам по себе. Марина Викентьевна задержала немного свои похолодевшие пальцы у открытой Катюшиной шеи и еще раз на нее поглядела, немного лишь отдалив от себя голову девушки.

— Какая вы крепенькая вся,— сказала она наконец, и в глазах у нее самой блеснул излучистый свет.— Вы как морковь-каротель. Не рассердитесь, ведь это так хорошо...

Марина Викентьевна быстро вскочила и подняла с собой за руки девушку; она ощутила теперь, что снова была молода, хороша и — свободна. Быть может, немного холодноватая легкость и смех, зазвеневший в душе, тот самый опять, что был ее настоящим внутренним воздухом, обе эти стихии вернулись к ней наконец.

Не отпуская руки Катерины Андреевны, увлекая ее за собой, сбежала Марина Викентьевна к детям; и у них, в их собственном царстве, немалое оказалось торжество: ленивцу Алеше выпало счастье, руками в затоне поймал небольшую плотичку. Рыбка была водворена в особый, ей отведенный прудок, и острая спинка ее живо и угловато резала низкую воду. Оживлению, рассказам наперебой конца не предвиделось, и на обратном пути взялись все четверо за руки. Запоздавшие пчелы низко и тяжело тянули к ульям на уровне груди идущих; вдоль всей опушки у сада, непроходимой, густо гудели жуки; желтое ровное небо, ясный закат предвещали на утро погоду. У сада Марина Викентьевна остановилась.

— Ну, пейте теперь молоко,— сказала она, поцеловав детей,— да перед сном посидите тихонько. Катерина Андреевна что-нибудь вам почитает.

Вернуться к содержанию
| Рассказ Уход - Сергей Хлудов - Поцелуй - Марина Викентьевна - Дом души - Свободен - Милая жизнь


Комментарии пользователей



Добавить комментарий | Последний комментарий

Читайте так же:


13.08.2009, 12:09. Иван Новиков.