На главную



Rambler's Top100

Простота и величие.


Рассказ "Белая зима", страница два.


Вернуться к содержанию | Рассказ Белая зима - Простота и величие - Фигура во тьме - Как если бы таяли льды

Наталья Сергеевна в валенках и полушубке, оранжево-желтом, лицо ее пышет румянцем, морозом; мороз серебрит и височки под палевой шалью. Никто бы, пожалуй, не отгадал в ней певицу, и трудно сейчас представить ее на эстраде, с опущенным веером из слоновой кости; и рука, держащая веер, на темном бархате платья, тоже, бывало, казалась изваянной. Эти же руки теперь в рукавицах и держат лопату. Плотный, упругий под лопатою снег — как глыбы студеного сахара: колоть и откидывать — одно наслаждение; такой же упругий, крепительный воздух, он — как вино. И если всегда у Натальи Сергеевны были поклонники, целая свита, то и теперь, между снегов, она зацветала пленительной русской морозною розой. Только никто ее не видал. Одна разве Зиночка вечером, как на полу сядут у печки, обнимет ее и крепко прижмется к золотому плечу:

— Ты у меня, мамочка, только одна такая на свете. Ты лучше всех!

И Наталье Сергеевне также не надо тогда и ничего, и никого. Живут они тут как в монастыре. День трудовой: козы, обед, куры, хозяйство, на речку идти за водой, самовар, постирушки, изредка — книга, занятия с Зиночкой. День неотличим ото дня: белые бусы на черной нитке ночей. Здесь хорошо и по душе Наталье Сергеевне. И хорошо, что не было мужа, одна. Крестьяне ей дали контору и огород. И довольно. Отсюда она, из белого своего монастыря, не жалела теперь о призрачных видимостях. Бедным гляделся отсюда тот человеческий быт, что зовется верхушкой культуры и где один разве только процент чистого золота, прочее же — явная, вредная и самовлюбленная суета! Суета — одурманивающая. Здесь же — не суета, простота и величие, скромность и тишина. И труд человеческий — явен, прост, строго необходим. И думы — о главном: о жизни, как она есть, и о пути человеческом. И медленно, пласт за пластом, в снегу и морозе, оттаивала сердце в груди. Здесь, в тишине, слышно, как сердце бьется в груди.

Однажды (за солью  (Материал представлен сайтом: www.nastyha.ru - <a href="http://nastyha.ru">Культура и искусство</a>)) ушла Наталья Сергеевна за шесть с половиною верст. Зиночка оставалась одна дома с козами, и без нее они разбушевались и разыгрались; Зиночка с ними не совладала. Зю была лакомка и пожирала бумагу, как только где добывала. Вернувшись домой, застала Наталья Сергеевна Зиночку спящей, рядом с ней тихо посапывала уставшая Глю, а Зю все еще мерно дожевывала листок за листком: она раскопала бювар, где были спрятаны письма Натальи Сергеевны. Так и последнюю эту цепочку, идущую к прошлому, стройными ножками, с ножки на ножку переступая, играючи оборвала белоснежная Зю; и белоснежная Зю безраздум-ным своим язычком, играючи, каплю за каплей слизнула последний остаточек меда и горечи, что все же зачем-то еще берегла Наталья Сергеевна. Что же? И пусть. Она не рассердилась и не огорчилась. И как хорошо! То, что теперь окружало, было единственно детство, те легкие, звонко-воздушные годы, когда каждый серебряный день — как ключевая вода.

На рождестве она сделала для Зиночки елку, как делали это когда-то и для Наташи. Двенадцать бумажных фонариков были подвешены на темно-зеленых ветвях, тонкие желтые свечки, перерезанные пополам, тепло дышали внутри, сверху, косматясь, глядел нависнувший снег, а по земле двигались синие тени. У Натальи Сергеевны от осени была припасена горсточка спелых орехов, которую она утаила и прокалила в духу тихонько от Зиночки; это был сюрприз, и превесело, блестя по-козиному своими прозрачными глазками, быстро она щелкала их один за другим. На торжество были приглашены и белые козочки. Им разложили в разных местах по клочку их любимого сена, и они с оживлением находили его то под одной пустынною елкой, то под другой. Потом на снегу была беготня — Зиночка с козами играла в снежки.

Вернувшись домой, она захотела немного побаловать и дремлющих кур, они ей показались забытыми. Петуха нельзя было и добудиться, и две маленьких горки пшена насыпала девочка в горнице, собственно, для бесплодных наседок и, схвативши в охапку, перенесла их туда. Тяжелые сном, вяло, однако, они приняли участие в пиршестве, восковые их веки то и дело ползли неудержимо наверх. Зиночка, глядя на них, смеялась до слез и наконец отнесла их в корзинки.

Когда уже обе, и мать, и дочь, по-необычному поздно свернулись в постелях калачиком, проснулся петух и заорал «кукареку». И было так весело, ярко, как если б в ночи засветили яркий фонарь. Обе они его поощрили, и петух разгулялся совсем. Он расправил крыла, потоптался и вышел пройтись. Скоро из горницы послышался громкий его, призывающий клекот: набрел на пшено. Он долго не мог успокоиться, но так и не разбудил сонливиц в корзинках.

Утром пшена не оказалось. Ночной кавалер, видимо, не утерпел под конец. Проснулся он поздно, и Зиночка, смеясь, прощупала зоб: был он полнешенек.

Вернуться к содержанию | Рассказ Белая зима - Простота и величие - Фигура во тьме - Как если бы таяли льды


Комментарии пользователей



Добавить комментарий | Последний комментарий

Читайте так же:


13.08.2009, 16:26. Иван Новиков.