На главную



Rambler's Top100

Уход.


Глава I. Рассказ.


Вернуться к содержанию | Рассказ Уход - Сергей Хлудов - Поцелуй - Марина Викентьевна - Дом души - Свободен - Милая жизнь

Марина Викентьевна долго лежала молча и не шевелясь. Земля под нею не была ровна, и после недавнего сенокоса кое-где остро стояли отдельные стебли конского щавеля, тмина и тысячелистника, но и это ощущение покалывания было как-то необычайно кстати: в нем были верность и соответствие тому немного странному ходу мыслей и чувств, что совершался в душе.

Над сквозною и мягко подвижною сетью ветвей, плыли вверху облака, сливаясь и тая, возникая опять, во всем следуя мыслям. И только касатки порою чертили их быстрым крылом. Воздух внизу полон был запахов, жужжания пчел и шмелей, неясного шороха; пахучий и музыкальный, медлительно колыхался он, лениво объемля и омывая, во всем следуя чувствам. И только вот эти уколы травы, эти колючие ласточки в небе давали больно и радостно знать, что она и на земле.

День был как день, хотя и с утра уже несколько призрачный. Сквозь сон протянула щеку для поцелуя, в свежей полудремоте (спала с открытыми окнами) слышала, как муж ходил по столовой, звенел, торопясь, быстрою ложечкой, кидал через окно на двор поджидавшим собакам корочки белого хлеба; смутно донесся еще жалобный скрип дрожек на повороте у сада, взгляд на часы — четыре; уснула. Кофе пила одна, как всегда, дети были уже далеко, отзанимались недолгий свой срок, и теперь, наверно, у мельницы или в лесу, с ними всегда Катерина Андреевна, не страшно. Кофе — давняя слабость Марины Викентьевны, с детских ее, петербургских, лет; ни чай, ни обед — всего этого может не быть, но без кофе едва ли возможно, это и слабость и крепость ее, каждое утро мелет сама и составляет любимую смесь, Марина Викентьевна — плохая хозяйка, а то и совсем никакая, как она иногда про себя говорит, однако же по дому хозяйство лежит на ней, и она делает все, что полагается, и, кажется, вовсе не плохо.

Так и сегодня. Заказала обед, вместе с Малашей набрали малины, ранней, но сочной и ароматной, погладила рыжих двух телок, привязанных неподалеку, дала шершавым, молочным их языкам полизать свои пальцы, кружево на рукавах, поглядела, как кормит кухарка желтых пушистых цыплят индюшиной травой с рублеными яйцами, хотела пройти даже на скотный двор, но раздумала, взяла с собой книжку и села в саду у шалаша. Читала она очень много, по книге в день, с необычайною быстротой, скользя легко по узору страниц и скорее вдыхая их: то, что между четкими цепочками строк благоухало живою душою поэта, всегда немного таинственное.

Но сегодня и не читалось. Пошла побродить по заглохшему медовому саду, набрела на открытую вновь куртинку с кустами дикой клубники; ягоды были еще зеленоваты в тени, но необычайно душисты; потом прилегла и лежала так долго, может быть, час или два, медленно приподымая и замыкая ресницы, вплоть до момента, когда прозвучал на террасе призывающий колокол: время обеда. Состояние это — отлетаемости и легкой свободы, отдаленно подобное тому, когда сбрасываешь одну за другою одежды и погружаешься вслед за тем в дремотную ровную гладь неслышно бегущей реки и с водами ее сливаешь свое улегченное тело, воздушная эта легкость инобытия души (или первичного ее бытия) была слишком знакома Марине Викентьевне и нисходила на нее, ни с какими внешними обстоятельствами не считаясь:

и на балу в ее юные годы, когда празднично-легкая музыка звала закружиться в беге и танце,— стоял перед ней кавалер и на повторные обращения не слышал ответа, а если все же касался, осторожно и властно, тугого шелка у талии, то разве лишь этот чуть слышимый скрип упругой материи вовлекал и ее, покорствующую, наконец в зыбкое кружево ритма;

и в ту, не слишком еще далекую пору, когда, оставив отчий гофмейстерский дом с изобилием старой прислуги, золочеными лестницами, древним дворянским гербом над подъездом (две белые лани скрещали мечи) и таковым же, вышитым шелком на голубом щите и стоявшим в родительской спальне (с горячим стыдом глядела быстрая, строгая девушка, сама подобная лани, на голубой этот щит в серебре),— когда, поселившись в скромной студенческой комнате, бегала она курсисткою по звонким невским улицам Петербурга и с короткими паузами (как и речь ее с внезапными перед иными словами заминками раздумья) меняла один факультет на другой (смеясь, насчитывала она у себя одиннадцать специальностей за два с половиною года)  (Материал представлен сайтом: www.nastyha.ru - <a href="http://nastyha.ru">Культура и искусство</a>);

и посреди иных партийных собраний или везя к себе на извозчике тючок с прокламациями, а то и корзину с оружием, отданным ей на хранение, вдруг забывала, в чем, собственно, дело, и живо себе представляла (звучал в душе) голос монахини-тетки, читавшей в лиловом стареньком бархате «Четьи минеи»;

и тогда, наконец, когда была уже замужем и за три года имела двоих детей (тех самых мальчиков, что убежали к реке с Катериной Андреевной),— дома, в Москве у себя, на Пречистенке, или здесь, летом, в имении: за чайным столом случалось, что, поднеся руку к крану — долить гостю стакан, оставляла ее так, на весу, на срок — короткий ли или, может быть, длительный,— она не могла бы сказать. Чаще всего за последние годы из этой долины забвения выводил ее голос мужа, хотя и не всегда Марина Викентьевна его узнавала, припоминая со слабой улыбкой, кто бы это мог быть.

Сейчас это было, однако, немного иначе: недаром кололи плечо грубые травы, не напрасно касатки с очаровательной и угловатою смелостью чертили зигзаги в прохладе, шедшей с реки. И потому, когда встала Марина Викентьевна, услышав от дома призывающий голос (пусть и не муж, всего только колокол, но, в сущности, это одно...), лицо ее стало иным, немного суровым, строго глядели глаза, сдержанны были и четки движения. Точно в ней перестроилось нечто в душе; и не думая, она больше, чем думала — находила себя.

Вернуться к содержанию
| Рассказ Уход - Сергей Хлудов - Поцелуй - Марина Викентьевна - Дом души - Свободен - Милая жизнь


Комментарии пользователей



Добавить комментарий | Последний комментарий

Читайте так же:


13.08.2009, 10:34. Иван Новиков.