Шаляпин стремительно вскакивает, опрокидывая при этом огромное кресло, судорожно комкая тяжелую скатерть красного сукна. Он сбрасывает с нее глобус, толстые фолианты, протягивает руки, словно защищаясь, потом падает на колени, сдвигая при этом стол, стараясь как бы загородиться им от чего-то ужасного, неотвратимо надвигающегося оттуда, из угла, где постепенно вырастает что-то белое... "колышется"... "расте-ет"... "близится...". И страшное, многократное, безумное "чур... чур" — искаженное ужасом лицо, взлохмаченные черные с проседью волосы...

Призрак уходит. Годунов в изнеможении сидит на полу, потом тяжело поднимается на колени. Обращаясь к образам (передний левый угол сцены), неверной рукой осеняет себя крестным знамением, и звучит протяжно-протяжно: "Господи! Ты не хочешь смерти грешника, помилуй душу преступного царя Бориса..." Слова вонзались в самое сердце, и оно ныло, как от боли, у каждого в зале. Последние минуты жизни Бориса. Полулежа в кресле, он правой рукой прижимает к себе своего любимого, единственного сына, и с безысходной грустью звучат его последние к сыну слова: "Прощай, мой сын... Умираю".

Но как меняется интонация на словах: "Ты царствовать по праву будешь как мой наследник, как сын мой первородный...". Здесь звучит откровенное торжество. И далее — что ни фраза, то новая интонация! Заключая советы в отношении крамольных бояр фразой "Измену карай без пощады, без милости карай", он вкладывает в голос такую яростную мощь, что становится страшно. И тут же меняет тембр. Убежденно, почти молитвенно звучат слова отцовского наставления:

"Строго вникай в суд народный — суд нелицемерный". И далее Борис задушевно просит сына беречь сестру свою: "Ты ей один хранитель остаешься нашей Ксении, голубке чистой...". Затем царь Борис медленно, тяжело опускается на колени у кресла, устремляет свой взор вверх и молит господа о счастье детей своих.
В последних словах мольбы: "Силы небесные! Стражи трона предвечного! Крылами светлыми оградите мое дитя родное от бед и зол... от искушений!" — непо-стижимая интонация.

И вдруг удар колокола, протяжный, зловещий, а затем погребальный перезвон, за сценой начинается пение монахов. Годунов с трудом поднимается с колен, садится в кресло, бросает отдельные фразы, в которых звучат и отчаяние, и смирение, и смертельный ужас перед возмездием за "грех", и последний протест:

"Звон?.. Погребальный звон!?
Боже! Тяжко мне! Ужель греха не замолю?
О, злая смерть, как мучишь ты жестоко!"

Тем временем из глубины сцены прямо на зрителя парами шли монахи в черных мантиях с капюшонами. Выходили бояре. Годунов в последнем порыве жизни неожиданно вставал во весь свой богатырский рост, делал широкий шаг в сторону поющих, царственным жестом руки останавливал шествие монахов и их пение и с невероятной силой бросал: "Повремените, я ц-а-а-арь еще!"

Но силы его оставляли, и он падал удивительно естественно, без всякой бережности. В следующее мгновение с огромным усилием приподнимался, опираясь на руки, и повелительно указывая правой рукой на сына, сдавленным голосом говорил: "Вот, вот царь ваш... Простите!.. Прости..." и, не закончив слова, опрокидывался навзничь.

Так заканчивалась опера.  (Материал представлен сайтом: www.nastyha.ru - <a href="http://nastyha.ru">Культура и искусство</a>)

Помню, как после одного спектакля я не утерпел, вскочил со своего места и присоединился к огромной толпе слушателей, вплотную придвинувшейся к барьеру оркестра. Я тоже вместе с другими неистово хлопал в ладоши и кричал: "Шаляпин! Шаляпин!". Занавес раскрывался и закрывался. Шаляпин раскланивался и уходил. Потом перестал выходить, и занавес не стали открывать. Но толпа не расходилась, аплодисменты и крики не прекращались.

И вдруг видим — сверху медленно пополз железный, зеленого цвета гофрированный занавес и перекрыл сцену. Проходят минута, две. И вот в занавесе с правой стороны открывается дверь, и появляется Шаляпин, уже в шубе и шапке. Снимая шапку, раскланивается. Грохот новых аплодисментов, крики "браво", на авансцену под ноги Шаляпину летят студенческие фуражки, он их поднимает и отправляет обратно в толпу!

Вот так молодежь любила Шаляпина и преклонялась перед его искусством. 

Вятский Шаляпин | О Федоре Ивановиче Шаляпине | Родина Шаляпина | Отец Шаляпина Иван Яковлевич | Кем был отец Шаляпина | Другие авторы о отце и сыне Шаляпиных | Семья и родственники Шаляпиных | Детство Шаляпина | Паспорт и брак Шаляпина | Рахманинов и братья Фёдор и Василий Шаляпин | Фото Ивана Яковлевича | Воспоминания о родителе | Не любил жить у сына | Переписка | Прощание | От Казани до Медведок | По Вятской губернии до Сырцево | В Вожгалах встречал Евграфов | Синкин | Мать | Федор о матери | Училище | Увлёкся оперой | Переезд в Астрахань | Первый контракт | Песня о песнях | Последнее пребывание в Самаре | Вася | По Италии | Мефистофель и Борис Годунов | Певал я часто с матушкой моей | Шаляпин на фонографе | Сергей Тимофеевич Коненков | Пели в дестве | В дневниках Бунина | Искал встречи с русской песней | Критик Каратыгин | Посещение Льва Толстого | Ванька | Плевицкая | Виктор Васнецов | Образ Ивана Грозного | Грозный и мельник | Фарлаф | Аполлинарий Васнецов | Савва Мамонтов | Рылов рисовал | Дружба земляков | Благотворительные концерты | Библиотека на родине | Елена Лобанова | Фотозагадка | Леонид Степанович | Книги на Вятку | Помощь Вятской губернии | Инкогнито | Деньги бедным | Невзгоды при новой власти | 120-летию | Вятское Шаляпинское общество | Приложение | К родословной | Фамилии из крестьянских | От Шелепиных до Шаляпиных | Родион Шаляпин | Бил челом Тимошка Юферев | Близ починка Андрюшки | На вятском пароходе | Долгий водный путь | Впечатления | Берендеевка | Билет в театр | Шаляпин в роли Бориса Годунова | Игра | Старинный альбом | Великие вятчане | Вспоминая Шаляпина | Она пела с Шаляпиным | Добровольская и Дзирне | Соловушка | Боялись говорить | Не ехал в Советы | Реабилитирован | Первая жена | Родственники в Кирове | Шаляпинские дни | Хроники | Краеведческий четверг | Шаляпинский центр | Авторы книги |

---